Мэри также имела возможность рассмотреть поближе то, чем освещалась кабина.
— Боже, — сказала она, присмотревшись, — это что, люциферин?
Стеклянная трубка, заполненная жидкостью, испускавшей зеленовато-голубоватый свет, опоясывала цилиндрическую кабину под самым потолком.
Хак загудел.
— Люциферин, — повторила Мэри. — Вещество, благодаря которому светятся светлячки.
— А, — сказал Понтер, — да, это похожая каталитическая реакция. Это у нас основной способ освещения помещений.
Мэри кивнула. Разумеется, неандертальцы, адаптированные к холодному климату, вряд ли были бы в восторге от ламп накаливания, которые излучают больше тепла, чем света. Люциферино-люциферазная реакция гораздо эффективнее и почти не производит тепла, только свет.
Лифт продолжал подъём; в зелёно-голубом освещении кожа Понтера приобрела серебристый отлив, и золотисто-карие глаза казались почти жёлтыми. В крыше и полу кабины имелись вентиляционные отверстия, и из них ощутимо дуло; Мэри вздрогнула и обхватила себя руками.
— Прости, — сказал Понтер, заметив её реакцию.
— Ничего, — ответила Мэри. — Я знаю, что вам нравится холод.
— Не в этом дело, — сказал Понтер. — Просто в замкнутых помещениях накапливаются феромоны, а подъём занимает приличное время. Вентиляция для того, чтобы пассажиры не воздействовали друг на друга химически слишком сильно.
Мэри потрясённо покачала головой. Она ещё даже не выбралась из шахты, а уже была потрясена количеством различий. А ведь она знала, что направляется в другой мир. Она снова восхитилась Понтером, который впервые попал на её Землю без всякого предупреждения, но каким-то образом умудрился не сойти при этом с ума.
Наконец, лифт достиг поверхности, и двери кабины открылись. Даже это делалось непривычным для Мэри способом: дверь, которая в закрытом состоянии выглядела сплошной, открывалась, сминаясь гармошкой.
За дверью оказалось квадратное помещение метров пяти размером со стенами салатового цвета и низким потолком. Понтер подошёл к стеллажу у стены и вернулся с маленькой плоской коробочкой из чего-то, напоминающего синий картон. Он открыл её и достал что-то поблёскивающее металлом и пластиком.
— Верховный Серый совет признал, что у него нет иного выхода, кроме как разрешить людям вашего мира посещать наш, — сказал Понтер, — но, по словам Адекора, выдвинул одно условие. Ты должна носить вот это, — он показал её прибор, и она увидела, что это металлическая лента, в целом по виду очень похожая на Хака.
— Обычно компаньоны имплантируют, — объяснил Понтер. — Но мы понимаем, что нельзя требовать от человека подвергнуться хирургической операции ради краткого посещения нашего мира. Однако это лента не снимается. Её можно снять лишь здесь — встроенный в неё компьютер знает, где ты сейчас находишься, и позволит застёжке открыться только в этом помещении.
Мэри кивнула.
— Я понимаю. — Она протянула правую руку.
— Обычно компаньон носят на левой руке, — сказала Понтер, — если только носитель не левша.
Мэри опустила правую руку и протянула левую. Понтер занялся установкой компаньона.
— Я давно собиралась тебя спросить, — сказала Мэри. — Ведь большинство неандертальцев — правши?
— Да, около девяноста процентов.
— Мы тоже пришли к такому выводу, изучая окаменелости.
Понтер удивлённо вскинул бровь.
— Как это возможно определить по окаменелостям? Я не слышал, чтобы у нас делались какие-то предположения о проценте левшей среди глексенов.
Мэри улыбнулась, обрадовавшись изобретательности своего народа.
— По ископаемым зубам.
— Как могут быть зубы связаны с леворукостью?
— Мы изучили восемьдесят зубов, принадлежавших двадцати разным неандертальцам. Видишь ли, мы догадались, что с вашими здоровенными челюстями вы наверняка пользовались ими как зажимами — чтобы удерживать край шкуры во время удаления с неё остатков тканей. Шкуры абразивны, они оставляют на зубах маленькие щербинки. У восемнадцати особей эти щербинки были скошены вправо, чего можно ожидать в случае, когда скребок держат правой рукой.
Лицо Понтера приняло выражение, которое, как Мэри уже знала, появляется у неандертальцев, на которых что-то произвело сильное впечатление: губы втянуты внутрь рта, а бровь приподнята в средней части.
— Отличное умозаключение, — сказал Понтер. — На самом деле мы до сих пор устраиваем праздники свежевания, на которых обрабатываем шкуры именно таким способом. Разумеется, есть и другие, механизированные способы, но такие празднества — традиция, социальный ритуал.
Понтер на секунду замолк, а потом продолжил:
— Кстати, о шкурах… — Он подошёл к противоположной стене помещения, вдоль которой на чём-то вроде плечиков, прикреплённых к горизонтальному брусу, висели меховые шубы. — Выбирай любую, — сказал он. — Маленькие размеры по-прежнему справа.
Мэри указала на одну; Понтер сделал что-то, что она не успела рассмотреть, и шуба оказалась у него в руках. Мэри не сразу поняла, как её надевать: застёжки у неё оказались где-то сбоку, а не на плечах, но Понтер помог ей облачиться. На секунду Мэри задумалась, не должна ли она отказаться: дома они накогда в жизни не носила натуральный мех. Но здесь, конечно, был совсем другой мир.
Это совершенно точно не был какой-то роскошный мех типа норки или соболя: он был грубым, а рыже-коричневый окрас — неоднородным.
— Что это за мех? — спросила Мэри, пока Понтер возился с застёжками.